Сублимацияпочему самое опасное — то, что работает

Вы вкладываетесь в работу, спорт, детей или саморазвитие — и вас хвалят. А внутри всё равно чего-то не хватает, и непонятно чего. Так бывает, когда энергия одной голодной потребности тихо утекает совсем в другую сторону. У этого есть имя.

Есть один анекдот, который мы в консультировании поминаем чаще, чем стоило бы.

Приходит женщина к батюшке: «Батюшка, а что вы скажете про четырнадцатую строчку Писания?» Батюшка смотрит на неё и отвечает: «Замуж, сестра. Срочно замуж».

Смешно, потому что похоже на правду. За возвышенным вопросом иногда стоит очень простая, очень земная и очень голодная потребность — а человек несёт её куда угодно, только не туда, где её можно накормить.

Про этот тихий манёвр психики и пойдёт речь.

Обычно, когда внутри поднимается что-то неудобное — тоска, злость, несделанная любовь, — у нас есть два очевидных хода, и оба так себе. Первый: закрыть крышку, подавить, сделать вид, что ничего нет. Дорога известная — к бессоннице, к болячкам, к внезапным срывам на ровном месте. Второй: выплеснуть, поддаться, отыграть. Тоже недалеко уедешь — разрушенные отношения и чувство вины прилагаются.

И тут психика предлагает третий ход, куда более элегантный. Не давить и не выплёскивать, а перенаправить. Взять эту неудобную энергию и вложить её во что-то приличное: в работу, в спорт, в диссертацию, в ремонт, в воспитание детей. Классическая психология относится к этому ходу с большим уважением. Мы — с осторожностью. Сейчас объясню почему.

Сразу честная оговорка. Как термин в ИНП¹ сублимация почти не встречается — это слово из психоаналитического словаря, его ввёл Зигмунд Фрейд. Зато явление, которое оно называет, в ИНП разобрано вдоль и поперёк — просто под другими именами: компенсация, замещающая активность, сдвиг мотива на цель. Так что мы возьмём удобное чужое слово, но наполним его тем, что видим в своей практике.

А видим мы вот что. У Фрейда сублимация описывает один случай: когда наружу нельзя выпустить что-то неприемлемое — агрессию, запретное влечение, — и психика переводит эту энергию в социально одобряемое: в хирургию, в спорт, в живопись. И там это правда возвышение, свинец в золото: писать картины лучше, чем крушить. Само слово про это — от латинского «возвышенное».

Мы это различение принимаем и расширяем. Заблокировать напрямую можно не только дикий импульс, а любую потребность — в том числе совершенно нормальную и одобряемую, вроде потребности в любви и близости. И запирает её не только осуждение общества. Замок бывает двух видов: внешний — «так нельзя, осудят», и внутренний — «мне туда больно, страшно, не верю». Чаще у нас второй: там когда-то обожглись, и с тех пор в ту сторону ходу нет.

И вот тут знак у слова меняется. Когда взаперти сидит что-то дикое, перевести его в творчество — благо, тут Фрейд прав. Но когда взаперти оказывается что-то живое и хорошее, чего человек сам себе не разрешает, — замещение уже не возвышение, а уход от себя. Механизм один, а знак обратный. Мы просто чаще смотрим на второй случай — оттого и говорим о сублимации с осторожностью.

Почему это опасно именно тогда, когда работает

Вот главный секрет сублимации, из-за которого о ней вообще стоит говорить.

Плохая защита выдаёт себя сама — по боли, по симптому, по тому, что жить невозможно. А сублимация работает. Она даёт деньги, статус, разряд, благодарных учеников, крепкое тело, восхищение окружающих. Со стороны — успех и самореализация. Изнутри — почти то же самое, только с тонкой ноткой «чего-то всё-таки не хватает, но грех жаловаться».

Поэтому у человека нет ни одной причины что-то менять. Болит-то не сильно. А хвалят — сильно.

Сублимация опасна не тем, что не работает. Ровно наоборот — тем, что работает.

Чтобы понять, как это устроено, пригодится один точный механизм. Психолог Алексей Николаевич Леонтьев описал то, что назвал сдвигом мотива на цель. Смысл такой: сначала человек делает что-то как средство ради живого, настоящего мотива. Потом внимание сужается — и средство незаметно отрывается от смысла и становится самоцелью. Худеют, чтобы быть красивой, — а потом худеют ради цифры на весах, до истощения, забыв про красоту. Зарабатывают, чтобы жить, — а потом копят деньги ради денег и чахнут над ними, так и не пожив. Средство зажило своей жизнью, а то, ради чего всё затевалось, тихо испарилось.

В ИНП к этому добавляют важное различение. Настоящая потребность всегда направлена на состояние: быть в близости, чувствовать себя в безопасности, жить осмысленно. А суетное желание цепляется за объект: должность, цифру, кубок, метку статуса. Сублимация — это когда живая энергия потребности-состояния сливается в погоню за объектом, который эту потребность закрыть не может по своей природе. Пар идёт в свисток. Свисток, надо сказать, отменный — громкий, красивый, и его хвалят. Только чайник от этого не закипает.

И работает эта подмена так гладко ещё по одной причине. Жизнь держится не на одной опоре. Та же карьера честно закрывает сразу несколько нужд: деньги, безопасность, азарт, ощущение «я чего-то стою». Человек сыт по трём статьям из четырёх — и искренне не понимает, отчего так пусто, если «всё же есть». А голодна всего одна сфера. Её тихий сигнал тонет в общем гуле благополучия.

Направление — любое

Тут легко попасть в ловушку и решить, что сублимация — это про трудоголиков, которые сбежали от любви в работу. Это самый частый сюжет, но далеко не единственный. Энергию можно слить куда угодно и откуда угодно — важно лишь, что она уходит не туда, где голод.

• В работу — от близости. Классика. Проще построить бизнес-империю, чем один разговор по душам.
• В отношения — от себя. Обратный ход, который часто не замечают. У человека рухнул проект, не сложилось дело — и он с головой ныряет в новую любовь. Влюблённость как обезболивающее: пока горит роман, не видно, что с собственной жизнью беда.
• В детей — от своей несбывшейся жизни. «Я живу ради них». Мать вкладывает в ребёнка всю нерастраченную себя — а когда дети вырастают и уходят, остаётся пустой дом и вопрос, на который двадцать лет не было времени: а я-то что хотела?
• В спорт — от чего угодно. После развода человек начинает бегать марафоны. Тело в отличной форме, медали копятся, а боль, из которой всё началось, аккуратно обёрнута в километраж и не тронута.
• В духовный поиск — от простой земной неустроенности. Бесконечные тренинги, ретриты, «работа над собой» — иногда самый уютный способ не решать то, что решается скучно и без озарений.

Общее у всех этих историй одно. Есть сфера, где болит, — и есть соседняя, где и так густо, куда удобно и не страшно вложиться. Энергия перетекает из пустой в полную. Полная становится ещё полнее, пустая — ещё пустее. И чем убедительнее выглядит полная, тем меньше шансов, что кто-то заглянет в пустую.

«Умом понимаю, а внутренне — нет»

Самое честное, что говорят про сублимацию сами люди, звучит так: «Я же всё понимаю. Понимаю, что стоило бы разобраться с одиночеством, часики тикают. А внутри — как будто и незачем».

Это не лень и не глупость. Это точная работа психики.

Сознание у нас невелико и оперирует «хотелками» — тем, что вроде бы надо. А решения принимает бессознательное — древний механизм выживания, который выделяет энергию только на то, что считает по-настоящему важным для жизни. И пока голод заглушён суррогатом, для бессознательного вопрос закрыт: человек жив, функционирует, приносит добычу — чего ещё. Энергию на то, чтобы лезть в болезненное и рискованное (а близость — это всегда риск быть отвергнутым), оно попросту не даёт. Отсюда и это странное «умом да, а внутренне нет».

И есть ещё причина, по которой в голодную сторону не тянет: обычно там когда-то обожглись. Не «не знаю про любовь», а «однажды подошёл — и получил так, что больше не хочется»: отвергли, предали, высмеяли. Дверь в эту сферу заперта не ленью, а старой болью. А замещение потому и обезболивает, что стоит на страже этой двери: пока свисток греет, к запертому и не тянет.

Больше того, у сублимации почти всегда есть вторичные выгоды — тихие плюсы, ради которых её и держат:

• безопасность. Одиночество, если честно, комфортно: никому не подотчётен, ни под кого не подстраиваешься, никто не бросит — потому что некому;
• суррогатное тепло. Успех приносит восхищение, аплодисменты, уважение. Это не любовь, но похоже, и на какое-то время утоляет;
• позиция сверху. «Мне просто некогда, я занят важным» звучит куда достойнее, чем «я боюсь подойти».

Расскажу коротко из практики. Работал я с человеком, у которого по шкале жизни работа стояла на восьми баллах, а любовь — на двух. И запрос его был: помогите поднять работу с восьми до десяти. Не любовь. Работу.

Вот это и есть сублимация, показанная в одном жесте. Там, где густо, — хочется ещё гуще, потому что понятно и не страшно. Туда, где пусто, идти боязно. Моя задача как психолога — объяснить, что разумнее вкладываться в самый низкий балл: он тянет вниз всё остальное. Но выбор я всегда оставляю за человеком. Иногда бывает так: поработаем сперва на «лёгком» и понятном, человек отдышится, между нами появляется доверие — и тогда он сам решается пойти в то, что важнее и больнее. И это правильный, живой ход, а не поражение.

Не всякая внешняя опора одинакова

Здесь — самое тонкое место, и оно требует аккуратности.

В ИНП есть сквозная мысль: взрослеть — значит постепенно переносить опоры снаружи внутрь. Сначала я чувствую себя в порядке, когда меня хвалят и когда всё складывается; потом учусь держаться на себе самом. Казалось бы, вывод простой: внешние опоры — это плохо, тащи всё внутрь. Но с сублимацией так не выходит, и вот почему.

Возьмём успех. Он произведён вашими собственными качествами — упорством, смелостью, чутьём, здоровой злостью. И когда вы утверждаетесь в этих качествах — «бизнес может рухнуть, но я-то, способный его построить, останусь со мной», — опора честно переезжает внутрь. Тут есть что переносить: под опорой лежит её настоящий источник.

А теперь возьмём карьеру, в которую сбежали от любви. Под ней тоже лежат качества — навыки карьеры. Они прекрасно переносятся внутрь и дают внутреннюю опору… для карьеры. Близость они не производят и произвести не могут. Сколько ни утверждайся в деловой хватке, одиночество от этого не убывает ни на грамм. Переносить нечего: источника голодающей потребности под этой опорой просто нет.

Отсюда — рабочее различение, которое стоит держать в голове:

• опора-ступень закрывает свою же потребность. По ней поднимаешься — и со временем можешь убрать, потому что научился держаться сам;
• опора-протез закрывает чужую потребность, а свою — голодную — оставляет как есть. Протез не убирают. На нём стоят. И чем он удобнее, тем прочнее к нему прирастаешь.

Сублимация — это всегда протез. Не потому, что деятельность плохая (она может быть прекрасной), а потому, что приставлена не к той нужде.

Чем всё это в итоге оборачивается

Протез служит долго. Но за долгую службу приходится платить, и счёт приходит с задержкой.

Первое — истощение. Удерживать непрожитое под спудом — это ежесекундная работа, на неё уходит уйма скрытой энергии. Отсюда хроническая усталость, которая не лечится отпуском, и болезни, которые как будто на ровном месте.

Второе — выгорание. Когда годами живёшь на суррогате, наступает знакомая троица: эмоциональная пустота, отношение к людям как к функциям и обесценивание собственного дела — того самого, ради которого столько было положено.

Третье — пустота на вершине. Это самое горькое. Человек добирается до цели, ради которой пахал двадцать лет, — и обнаруживает то, что метко описывают одной фразой: лестница всё это время была приставлена не к той стене. Взобрался. А стена чужая.

И есть ещё сюжет пострашнее медленного тления — обвал. Пока цель впереди, протез держит. Но иногда цель наконец достигается — защищена диссертация, продан бизнес, выросли дети, — и опора исчезает в один день. Оказывается, всё это время она заслоняла ту самую пустую сферу. Заслонять больше нечем. Так внезапная удача оборачивается провалом, которого никто не ждал.

Как отличить любимое дело от бегства

Резонный и немного тревожный вопрос: получается, любая увлечённая работа подозрительна? Стоит выложиться в дело — и уже сублимация?

Нет. И различить одно от другого вполне можно — есть хороший рабочий инструмент.

Шаг первый — Звезда благополучия. Это модель Ковалёва: нарисуйте звезду с лучами-сферами — здоровье, любовь, отношения, секс, работа, деньги, а в центре смысл. И оцените каждую по десятибалльной шкале, причём дважды: насколько вы ею довольны сейчас и насколько она для вас важна. Уже одна эта картинка отрезвляет: обычно сразу видно, где пик, а где провал. Работа — восемь, любовь — два.

Но сама по себе звезда показывает только перекос — где густо, где пусто. А сублимация — это не просто дисбаланс. Это когда густое питается энергией пустого, стоит на нём. Поэтому к звезде нужен второй шаг.

Шаг второй — стрелка. Посмотрите на свой пик — сферу с самым высоким баллом — и задайте себе один честный вопрос: если бы провальная сфера вдруг наполнилась — стал бы мой пик мне так же дорог?

• Если да, если дело осталось бы любимым и без всякой компенсации, — это ваша страсть, ваше живое. Тут и проверять нечего.
• А если рвение чуть спало бы, если выясняется, что часть топлива в пик подливалась из пустой сферы, — вот она, стрелка сублимации.

Есть и совсем простая лакмусовая бумажка. У любимого дела внутри есть тихое «люблю» — сам процесс, а не только результат и аплодисменты. У сублимации «люблю» отсутствует: есть «умею», есть «за это хвалят», есть «надо», а «люблю» — нет. Человек хорош в этом, его ценят, ему платят — и он не может объяснить, почему после всего этого так пусто.

И ещё несколько примет, что деятельность закрывает не ту потребность:

• остановка пугает. Свободный вечер вызывает не радость, а тревогу; отдых превращается в очередную задачу «по правильному отдыху»;
• успех не насыщает. Взяли вершину — и вместо радости короткая эйфория, а за ней «ну и что дальше»; насыщения не наступает никогда;
• всё держится на чужой оценке. Сам, без похвалы и реакций, вы не можете понять, хорошо ли поработали.

Что с этим делать

Здесь важно не наделать ровно той ошибки, которую совершает батюшка из анекдота. Он-то диагноз поставил верно: за учёным вопросом — простой голод по близости. А вот рецепт — «срочно замуж» — никуда не годится. Отобрать у человека протез, не дав ничего взамен, невозможно: психика не терпит пустоты, и старый способ вернётся, пока не найден новый. Ровно поэтому не работает и популярное «да просто отпусти, не цепляйся»: нельзя отпустить опору, стоя на одной ноге.

Бросать при этом ничего не нужно. Дело, спорт, карьера — пусть остаются. Задача не отнять протез, а перестать сваливать на него то, что он всё равно не унесёт.

И ещё одно, важное. Увидеть голод — не то же самое, что немедленно броситься его утолять. Между «я понял, где пусто» и «я готов туда пойти» обычно проходит время, иногда немалое. Это нормально: сфера-то заперта болью, к ней страшно подойти. Человек какое-то время живёт с этим знанием — «да, вижу, знаю, что стоило бы», — и однажды дозревает до «ну ладно, кажется, я готов». Торопить тут некого. Осознать, что живёшь на протезе, — уже половина дела; остальное придёт, когда будет на что опереться.

Коротко — кто что делает

И честная граница. Самопомощь хороша, чтобы увидеть картину и сделать первый шаг. Но если раз за разом наступаете на одни грабли и сами свернуть не можете, если под сублимацией вскрывается тяжёлая старая травма, — это повод прийти к специалисту. Некоторые пустые сферы своей звезды мы не замечаем именно потому, что всю жизнь смотрим в другую сторону.

Свисток и чайник

Так что же, сублимация — это плохо? Да нет. Это просто механизм, и сам по себе он не хорош и не плох. Плохо, когда мы годами греем свисток, приняв его свист за пение чайника.

Работа хороша ровно тем, для чего работа годится. Спорт — тем, для чего годится спорт. Беда начинается там, где мы просим их сделать то, что им не по силам: полюбить нас вместо живого человека, вернуть нам смысл, которого мы себе не разрешили, утешить горе, которое надо просто отгоревать.

Разглядеть это не страшно и совсем не стыдно. Скорее наоборот — с этого и начинается что-то настоящее. Увидеть, что вкладывался не туда. Признать, что вот эта сфера пустует, и пустует давно. Что ж. Это, пожалуй, неплохая новость — потому что теперь хотя бы понятно, куда наконец приложить руки.