Конформизмучасток пути, на котором легко остаться навсегда

Конформистом принято называть человека, который прогнулся. Но каждый из нас начинал именно так — с чужих правил, чужого уклада, чужой картины мира. Этот участок проходили все. Настоящий вопрос — не остались ли вы на нём жить.

Двое приходят с разным, а история у них одна. Первый всё делал правильно: школа, институт, работа, семья, ипотека, дети в хорошие руки. Ему сорок два, и он впервые за много лет задал вопрос, от которого стало холодно: и это всё? Программа выполнена целиком, а внутри пусто. Ко мне такие приходят с формулировкой «мне просто плохо, ничего не радует, я устал» — и очень удивляются, когда оказывается, что усталость эта не от работы.

Второй пришёл с другим. Его бесит коллега, который в сорок ушёл из найма и уехал жить к морю. Бесит бывший одноклассник, который развёлся и счастлив. Бесит младшая сестра, которая «делает что хочет». Он говорит об их безответственности, а под словами ясно слышно другое: они себе позволяют, а я не могу.

Оба — про конформизм. Просто на разных ступенях.

Это определение шире привычного. Классически конформизмом называют что-то одно: подчинение большинству, соблюдение правил, отказ от своего мнения. Каждое из этих описаний точно — и каждое видит только свой этаж.

Как это описывали до сих пор

Со стороны общества — Роберт Мертон. В его типологии пять способов приспособиться к обществу, и конформизм — единственный, который признан условно нормальным: человек принимает и цели общества, и законные средства их достижения. Остальные четыре (обман ради успеха, механическое соблюдение правил без веры в них, бегство и бунт) считаются девиантными. Мертон смотрит сверху, глазами социолога: конформист — тот, на ком держится стабильность. Подробнее эта пятёрка разобрана в статье про аномию.

Со стороны ситуации — Соломон Аш и Стэнли Милгрэм. В 1951 году Аш посадил человека в комнату с семью подставными участниками и попросил сказать, какая из линий длиннее. Подставные дружно называли заведомо неверную — и примерно треть испытуемых соглашалась с очевидной ерундой, лишь бы не оказаться единственным несогласным. Через десять лет его ученик Милгрэм показал похожее с авторитетом: человек в белом халате говорит «продолжайте», и люди продолжают. Отсюда пошёл школьный смысл слова: конформист — тот, кто прогнулся под давлением. Смысл верный, с одной оговоркой: он описывает минуту. Жизнь длиннее.

Со стороны эпохи — Виктор Франкл. Он описал «коллективный невроз» современного человека и назвал четыре его симптома: эфемерное отношение к жизни, фатализм, конформизм и фанатизм. В основании всего этого, по Франклу, лежит страх свободы и ответственности — свобода требует решать самому, а это тревожно.

Со стороны развития личности — С. В. Ковалёв. В ИНП¹ сходятся сразу два взгляда. Мертоновская пятёрка берётся как есть — как описание того, что человек делает с целями общества и средствами их достижения. А поверх неё ложится вертикаль взросления: человек проходит шесть стадий жизни и на каждой делает выбор из двух — эту схему Ковалёв берёт у Вернона Вульфа². На межличностной стадии выбирают, обязываться или нет; на социальной — действовать или не действовать. Выбор «не действовать» и даёт конформизм, а следом за ним — Личину, набор ролей и масок, и Ложную Самость³, компенсаторную структуру, которая всю жизнь прикрывает глубинное «я недостаточно хорош».

Все четыре взгляда справедливы, и два из них ИНП уже соединяет. Но даже после этого остаётся вопрос, на который ни один срез не отвечает: почему один и тот же человек становится конформистом несколько раз за жизнь — и каждый раз это выглядит по-новому.

Четыре конформизма

Человек развивается по нужде: в нём одна за другой просыпаются потребности — выжить телесно, быть принятым, понимать зачем, прикоснуться к чему-то большему. Каждая просыпается одинаково — через уязвимость. Внезапно обнаруживается, что тебя можно уничтожить: физически, эмоционально, а потом и смыслово.

И каждая проходит один и тот же путь в три такта. Сначала уязвимость осознаётся. Потом человек ищет, кто или что закроет её снаружи. И только потом, если повезёт, он обретает способность закрывать её сам.

Конформизм — это второй такт. Всегда второй.

Первый страх закладывается совсем рано. Если у ребёнка до полутора лет не сложилось базовое доверие к миру, реальность так и остаётся местом небезопасным, а «выжить любой ценой» становится фоновой настройкой. Дальше добавляется страх собственной неполноценности — он растёт там, где ребёнка не признавали и не считались с его правами. Потом приходит страх изгнания: совесть на этом этаже работает как сторож стаи и включается ровно тогда, когда есть риск вылететь из своих⁴. И только на самом верху обнаруживается тот франкловский страх свободы, который держит крепче всех предыдущих.

Телесный и эмоциональный конформизм видно невооружённым глазом: терпит начальника, боится осуждения, живёт с оглядкой. А смысловой и духовный выглядят достойно. Человек, который повторяет за своим учителем, считает себя ищущим. Человек, который взял готовую картину мира у своей среды, считает себя думающим. Механика при этом ровно та же: опора взята снаружи, потому что своей пока нет.

В корпусе ИНП конформизм рассматривается, как правило, с одного уровня — синего по спиральной динамике, уровня порядка, долга и «так и только так», где вся мораль формулируется через «я должен» и «я обязан». Разложение на четыре сферы — мой взгляд, и держится он на простой мысли: если механизм один, он обязан повториться столько раз, сколько у человека потребностей.

Зачем он нужен

Человеку конформизм даёт время. Уязвимость уже открылась, а закрыть её нечем — и чужое устройство работает как леса вокруг недостроенной стены. Пока стена не встала, леса держат. Ребёнок, который принимает семейные правила, выживает. Подросток, который перенимает уклад компании, получает принадлежность. Новичок в профессии, который делает как принято, учится. Всё это конформизм, и он работает по назначению.

Есть и менее лестная сторона. Конформизм снимает тревогу выбора и вместе с ней — ответственность. Он даёт законное право не напрягаться: раз я как все, с меня и спрос как со всех. И он обеспечивает предсказуемый минимум — работу, быт, своих. За это и держатся, даже когда давно пора отпустить.

Обществу конформизм даёт устойчивость. Леопольд Сонди⁵ в своём судьбоанализе развёл две фигуры. Каин уверен, что справедливо ровно то устройство, которое выгодно ему, и несогласного воспринимает как врага. Авель считает, что справедливость устанавливается сообща или высшей инстанцией, и искренне хочет быть справедливым. Способность Авеля уважать общий договор — та почва, на которой вообще держатся мораль и порядок. И это здоровый конформизм: человек соблюдает правила, потому что видит в них смысл.

Тот же Авель на нижних этажах превращается в молчаливое большинство, которое воспроизводит нормы уже на условном рефлексе, давно не понимая их смысла, и живёт по принципу «как бы чего не вышло». Разница между двумя этими состояниями — не в поведении, снаружи они похожи. Разница в том, соблюдает человек договор или боится из него выпасть.

Чем глубже общественный кризис, тем стремительнее тает число конформистов. Когда рушатся сами правила, опираться становится не на что, и люди сыплются в аномию — кто в обход закона, кто в бегство, кто в фанатизм.

Чем он опасен

Застревание

Стена встала, а леса не сняли. Потребность давно можно закрывать самому, но способ остался прежний — взять готовое снаружи.

Активность перестаёт ощущаться как собственный выбор и переживается как повинность: надо, положено, все так делают. Приходит выгорание, причём странное: работы столько же, сколько всегда, а силы уходят на бесконечные попытки соответствовать. Проблемы начинают закрываться самоуспокоением — бокалом вечером, изнурительным фитнесом, сериалом до трёх ночи. И фоном идёт тихое ощущение собственной второсортности, спрятанное за безупречной послушностью.

Об этом состоянии есть старая фраза без надёжного автора — что многие умирают в двадцать пять, а хоронят их в семьдесят⁶. Звучит жёстко, но описывает точно: человек остановился, а жизнь по инерции продолжается.

Счёт обычно приходит между сорока и сорока двумя. Социальная программа к этому времени выполнена, а вопрос «зачем это всё было» никуда не делся и наконец получает слово. Ко мне приходили с этим и мужчина, защитивший диссертацию и рухнувший в депрессию после поздравления «теперь можете до конца дней не работать», и женщина за пятьдесят, потерявшая работу и уверенная, что жизнь на этом закончилась. В обоих случаях под обвалом обнаруживалось одно: вся конструкция стояла на внешней опоре, и других не было.

Охрана

Опора может переехать внутрь и остаться при этом условной. Звучит она так: со мной всё в порядке, потому что я соблюдаю. Потому что я порядочный, потому что я не бросил, потому что я терплю и не жалуюсь. У такой опоры есть условие — и условие приходится охранять.

Вот отсюда и берётся тот второй посетитель, которого перекашивает от чужой свободы. Человек, живущий без правил, ставит под сомнение не правила. Он ставит под сомнение основание, на котором стоит охранник: если можно было иначе — зачем же я столько лет терпел? Проще объявить его безответственным.

Оттуда же растёт странная связка, которую в ИНП описывают как иждивенческую позицию: «я никому ничего не должен, а вы все мне должны». Человек, отказавшийся от своей воли в пользу системы, считает, что система теперь обязана его содержать. И он же раздаёт другим роли, объясняет, как надо, и осуждает всех, кто вышел за рамки. Подчинение и требовательность отлично уживаются в одном человеке, если помнить, что защищает он условие собственной ценности.

Обычная ассертивность звучит почти так же: мы оба друг другу ничего не должны, у нас есть взаимные интересы. Разница в том, что здесь «не должен» защищает границы, а в иждивенческой позиции — оправдывает отказ от усилий.

Отказ от хаоса

Нервная система устроена как машина по превращению хаоса в порядок. Загвоздка в том, что порядок легко становится самоцелью.

Развитие всегда идёт через участок, где старая устойчивость уже разрушена, а новая ещё не собрана. Пройти его без хаоса нельзя. Человек, который избегает хаоса любой ценой, покупает безопасность по цене изменчивости — и в системе начинает накапливаться энтропия: скука, потеря смысла, медленное угасание интереса. Идеальный порядок вполне достижим: на кладбище все лежат ровными рядами, и никто не шевелится.

Как из него выходят

Бунт не годится. У Мертона мятеж — такая же девиация, как остальные: человек по-прежнему определяет себя через общество, просто с обратным знаком. Не годится и бегство в субкультуру: дауншифтинг, эзотерическая община, ролевое движение — способ обойти свою стадию стороной.

Рубка шашкой не годится тоже. Резко развестись, разом уволиться, оборвать все связи — соблазнительно и обычно бесполезно. Сожжённые мосты дают вину, а вина быстро оборачивается либо угодливостью, либо ненавистью к оставленным. Туда же относится обесценивание прошлого: человек выливает на бывшую семью, компанию или церковь потоки грязи, потому что иначе не может объяснить себе, зачем он там был. Здоровое отношение к прошлому выглядит скучнее: тогда я сделал лучший выбор из доступных, а перевыбрать могу сейчас.

Первый выход часто оказывается ложным. Человек свергает авторитеты, признаёт, что начальство ошибалось, и объявляет, что теперь решает сам. По спиральной динамике это переход с синего уровня на оранжевый, и свободы от чужого мнения он не даёт. Меняется объект зависимости: место правил занимают достижения — статус, доход, вечное сравнение с другими. Опора остаётся условной, просто условие звучит теперь «я в порядке, потому что успешен». Отсюда и та самая пустота в сорок два: программа выполнена, а держаться по-прежнему не на чем.

Что работает. Опора переезжает с правила на себя. Механика та же, что и в любом взрослении: прожить чувство, которое держит на месте, — обычно это один из тех четырёх страхов; увидеть за ним свою ценность; вернуть себе авторство старого решения. Тогда правило перестаёт быть условием собственной годности и становится просто правилом, которое можно соблюдать или нет.

Тогда и правила встают на место. На жёлтом уровне спиральной динамики нормы становятся предметом осознанного договора: человек их соблюдает и спокойно признаёт чужое лидерство, но только там, где видит подлинную компетентность. Формула этого уровня звучит так: вырази себя сейчас, но не за счёт других и не за счёт среды.

У этого есть и социальная форма. В ИНП её называют позицией Аутсайдера, или Независимого, — и это не про неудачника. Речь о человеке, который вполне состоялся, получил своё, а потом увидел условность общественного договора и выбрал внутреннюю эмиграцию: останусь с вами, но буду вне вас. Он не диссидентствует и не воюет, он просто находит с обществом такой формат, при котором оно перестаёт ему мешать. У Мертона отдельной клетки для такого человека нет — в его сетке он попадает в бегство. На деле это шестая позиция, которой в типологии не предусмотрено.

Что с этим делать

Что можно попробовать самому

Примерить право. Психологические права личности⁷ — быть независимым, отказывать без чувства вины, менять мнение, не объяснять и не оправдываться, делать ошибки — стоит проговорить вслух по одному. Там, где внутри поднимается возмущённое «да как это можно», обычно и сидит чужая установка.

Разделить контроль. Выпишите в два столбца то, на что вы правда влияете, и то, на что лишь хотели бы влиять. Второй столбец обычно и съедает силы.

Пропустить навязанное через четыре вопроса. Прежде чем ввязаться в очередное «так принято» — ипотеку, должность, вторую машину, — письменно ответьте: возможно ли это иметь, стоит ли, даст ли мне это то, чего я хочу, и не осложнит ли жизнь.

Понять чужие мотивы. Найдите человека с противоположным взглядом и попробуйте всерьёз понять, из чего он исходит. Это упражнение на возвращение себе способности думать самостоятельно.

Что обычно делаем на консультации

• проживаем страх, который держит на месте, — тот самый, из четырёх; пока он не прожит, никакие решения не держатся;
• возвращаем авторство старому выбору: «я решил так, потому что тогда это было для меня важнее всего»;
• переносим опору с правила на собственные качества, чтобы человек держался на себе;
• разбираем невидимую лояльность — ту, из-за которой человек бессознательно отказывается от успеха, чтобы остаться своим для семьи или рода.

Самостоятельная работа заканчивается там, где начинается тяжёлый детский опыт: его разворот в одиночку может дать неуправляемое повторное переживание. И там, где привычка стала самоцелью — когда человек уже ищет повод, чтобы выпить.

Коротко — кто что делает

Что ж

Ничего постыдного в конформизме нет. Опираться на чужое, пока не выстроено своё, — умение. Оно ещё понадобится: каждый раз, когда откроется новая сфера, придётся снова какое-то время пожить по чужим правилам, и это нормально.

Снаружи никто не подскажет. Стена уже стоит?

Что ж. Тогда леса можно снять — и посмотреть, что там за ними за окном.