Аномиячто делать, когда мир перестал быть надёжным

Когда кажется, что почва уходит из-под ног, а старые правила больше не работают, — это не вы сломались.

Старые правила больше не работают, а новые ещё не появились. То, что вчера считалось ценным, сегодня обесценилось. Договорённости перестают выполняться, бумаги теряют силу, и кажется, что вы плывёте в густом тумане без карты и компаса. Самое неприятное в этом тумане — ощущение, что это с вами что-то не так: раскис, не справляешься, отстал.

Так вот: дело не в вас. У этого состояния есть точное имя, и описывает оно не отдельного человека, а время, в которое он попал.

В ИНП¹ эту эпоху описывают как время «беззакония и безнормности». Понятие пришло из социологии, и у него есть три отца.

Эмиль Дюркгейм первым описал аномию, исследуя последствия экономических кризисов. По Дюркгейму, это состояние «нормативного вакуума» — когда в обществе нет честной, чёткой и непротиворечивой регуляции поведения: старые ценности уже рухнули, а новые ещё не утвердились. Он же открыл и противоядие — о нём чуть позже.

Роберт Мертон добавил вторую, более коварную форму. Он указал на разрыв между тем, что общество провозглашает целью (прежде всего — материальным благополучием), и тем, насколько доступны законные средства этого достичь. Когда «надо быть успешным» кричат со всех сторон, а честных путей к успеху всё меньше, человек оказывается в ловушке.

Жак Лакан сформулировал саму ловушку как дилемму «кошелёк или жизнь»: либо гонишься за достатком ценой отказа от собственной подлинной жизни в пользу чужих правил, либо живёшь свою жизнь, но забываешь о деньгах. Третьего общество в состоянии аномии будто не предлагает.

«Не верь, не бойся, не проси»

Когда из общения исчезают общие нормы, оно незаметно переходит на жёсткую лагерную логику: «Не верь, не бойся, не проси». Никаким договорённостям больше нельзя доверять, любые связи кажутся опасными. Это и есть симптом личной аномии — не социологическая абстракция, а вполне конкретное душевное состояние, по которому её можно опознать у себя.

ИНП описывает целую лестницу, по которой человек съезжает вниз:

• Социальная апатия — утрата пассионарности², желания вообще что-либо делать и думать; ощущение себя пешкой, целиком зависимой от обстоятельств.
• Эмоциональный надрыв — разочарование в отношениях, отчуждение от близких, страх перемен, утрата смысла на фоне понимания, что цели недостижимы.
• Бегство от реальности — уход в зависимости (алкогольную, пищевую, игровую) и в патологические созависимости; жизненные интересы сжимаются до еды и базового комфорта.
• Когнитивная деградация — чёрно-белое мышление «свои/чужие», оскудение речи, особенно когда нужно описать сложные чувства.
• Моральный релятивизм — подлость, обман и безответственность тихо становятся внутренней нормой, вытесняя порядочность.

Почему это не обычная депрессия

Отдельного слова заслуживает аномийная депрессия — её важно не путать с классической. Обычная депрессия чаще растёт из личной утраты, травмы, химического дисбаланса. Аномийная имеет ценностную и социальную природу: она рождается там, где «убито чувство справедливости», где рухнули правила «доходы — расходы», «заслуги — вознаграждение».

И вот здесь — то самое противоядие Дюркгейма. Он доказал, что от аномии человека спасает чувство солидарности, а возникает оно традиционно в двух местах: в совместной работе и в совместной семейной жизни. Именно поэтому массовый переход на удалёнку, лишивший людей живого участия в человеческих отношениях, дал такой всплеск аномийной депрессии — мы остались наедине с туманом.

У неё есть и яркий телесный признак, описанный ещё Дюркгеймом на примере безработных, — «походка безнадёжности»: потеря чувства времени, медленный шаркающий шаг, сгорбленная спина и руки, глубоко спрятанные в карманы. В этом состоянии человек словно перестаёт быть личностью и превращается в простой биологический организм, потерявший смыслы.

Пять дверей, и четыре ведут в тупик

Столкнувшись с разрывом между «надо достичь» и «нечем достигать», человек выбирает одну из пяти стратегий. Эту типологию ИНП берёт у Мертона — и подчёркивает: нормальной из них является только первая.

Все четыре девиантные стратегии деструктивны: они прямо или косвенно расшатывают стабильность общества и, что важнее для отдельного человека, уводят его от ответственности за собственную жизнь — в иллюзии, автоматизм или агрессию. Каждая из них — это, по сути, согласие на дилемму Лакана «кошелёк или жизнь», то есть отказ либо от себя, либо от мира. И есть тревожная закономерность: чем глубже кризис, тем стремительнее тает число конформистов, тем чаще люди соскальзывают в ритуализм и ретреатизм.

Главное: внешние опоры больше не держат

Здесь — разворот всей темы. В эпоху аномии рушатся именно внешние опоры: государство, статус, накопления, связи, та самая «общая карта», которую раньше выдавало общество. И пока человек продолжает опираться только на них, он обречён рассыпаться вместе с ними.

Сразу оговорка, чтобы не впасть в другую крайность: признать, что внешние опоры есть, что они важны и помогают сейчас, в моменте, — это нормально. Да, это костыль, но другого пока нет, и обесценивать его не нужно. Речь не о том, чтобы выбросить костыль, а о том, чтобы параллельно отращивать собственную ногу.

Путь, который предлагает ИНП, называют «внутренней эмиграцией» — это сознательный уход от разрушительных аспектов действительности и навязанных правил ради сохранения покоя, независимости и подлинного благополучия. Это не апатия ретреатиста и не бунт — это перенос точки опоры снаружи внутрь.

И вот здесь работает противоядие посильнее солидарности — смысл. ИНП опирается на классический постулат логотерапии:

Человек способен выдержать и преодолеть любые трудности («как»), если только знает, ради чего он живёт («зачем»).

Высший смысл, миссия, предназначение работают как психологический иммунитет к хаосу — как страховочный трос, за который можно ухватиться в момент падения. Аномия разрушает низшие уровни жизни — адаптацию и социализацию, потому что ломаются сами правила социальной игры. Защититься можно, только поднявшись на следующий уровень — к экзистенции, где опорой служит не общество, а собственное проживание осмысленной жизни. Тогда и сам кризис перестаёт быть катастрофой: он превращается в инструмент, отсекающий лишнее, и человек, обретший смысл, навсегда выходит из статуса Жертвы — к нему возвращается субъектность, способность влиять на происходящее.

Что с этим делать

Аномию не «вылечить» силой воли за вечер, но можно начать собирать внутреннюю опору. Часть работы по силам самому, часть — то, что я обычно делаю с клиентами на консультации.

Что можно сделать самому

Что обычно делаем на консультации

Здесь работа идёт глубже, по кусочкам, и в одиночку её провернуть трудно:

• Восстанавливаем личность буквально по частям — в тяжёлых случаях аномийной депрессии человек теряет своё «Я» (деперсонализация); мы находим «потерянные» части и воссоединяем их, возвращая внутреннюю целостность.
• Интериоризируем опоры — переводим то, что было снаружи, внутрь, чтобы человек держался на себе, а не на обстоятельствах.
• Меняем стратегии адаптации на более эффективные. Старые, как правило, собраны «из говна и палок» — то есть из общественных шаблонов и родительских сценариев; на их месте выстраиваем здоровые.
• Залечиваем обиды и претензии — к близким, социуму, миру, себе, — возвращая утраченное чувство общности и солидарности.
• Прописываем смысл — ту самую стратегическую цель жизни, которая дальше работает страховочным тросом.

Коротко — кто что делает

Стать своим картографом

Аномия — это действительно диагноз времени, и было бы наивно делать вид, что туман снаружи скоро рассеется. Но в этом и парадоксальная хорошая новость: ИНП не обещает починить общество — он возвращает человеку возможность сохранить себя внутри любого внешнего неблагополучия. Когда внешняя карта порвана, остаётся научиться рисовать собственную. Тот, кто проделал эту работу, обретает аутентичность — способность быть верным своим ценностям, держать ответственность за свою жизнь и сохранять устойчивость вопреки ожиданиям обезумевшего вокруг социума. И тогда оказывается, что благополучие никогда и не лежало снаружи — просто раньше мы об этом не догадывались.